Узнать подробнее...

г. Слободской, ул. Володарского, 45

Забастовка. Невыученный урок

Публикация от 4 мая на странице директора Вахрушевской школы Игоря Олина

Молодые горячие головы, читая о тех безобразиях, что творятся в системе образования, нередко спешат с выводом о вине самих педагогов, которые, мол, никогда не отстаивают свои права. Для них и не только нижеследующий документальный рассказ.

Игорь Олин

В самом конце 1990-х ситуация в школах была катастрофической: задержка выплаты заработной платы достигала 4-х месяцев, три года как прекратилась её своевременная выдача; не выплачивалась компенсация за приобретение методической литературы; перестали поступать учебники, и на уроках занимались по устаревшим изданиям, с учебником на двоих-троих школьников. Педагогические коллективы жили в ожидании взаимозачётов, после которых могли достаться шапки, продукты, водка – всё что угодно. Зарплаты отставали от инфляции, что заставляло искать иные средства к существованию: распахивались огороды, заводилась домашняя скотина, появилась услуга написания курсовых работ студентам и др. Именно тогда забылось правило, что «учитель должен всегда хорошо одеваться» – его соблюдение стало нереалистичным ввиду недоступности дорогой модной одежды.

Однако психология учителя как человека, обязанного всем и вся, продолжала господствовать в нашей среде. Основным козырем власти, убеждавшей продолжать работу при любых условиях, были дети – «они не виноваты», «всё равно их надо учить», «им сдавать экзамены». Подобное морализаторство имело успех, и низведённые к крайней степени бедности педагоги всё равно верили в свой профессиональный и человеческий долг, не думая о талантливых коллегах, в массовом порядке бежавших на рынки, «толчки», в коммерцию, о том, что детей заложниками сделали вовсе не они, а государство. Заседания забастовочного комитета района, в котором я состоял, проходили буднично, сквозь многословные женские разговоры. В глазах всех присутствовавших читались бессилие и обречённость. Глава администрации, немолодой, интеллигентный человек, не скрывал, что денег на образование нет и не будет. Вовсе не оттого, что он не понимает значение образовательных учреждений, просто средств нет ни на что, остаётся лишь уповать на Москву. Если ещё год назад я требовал от конференции выразить ему недоверие за отчёт, «с которым стыдно появляться перед людьми», то теперь беспомощность его руководящего места была очевидна. Усталый от безнадёжности, он был своим среди поверженных и разбитых. Выстроенная в стране система лишила нас противника, которого мы могли бы воочию видеть.

Решение стачкома было принято единогласно: в День учителя 5 октября принять участие во всероссийской отраслевой акции протеста; 7 октября участвовать во всероссийской политической стачке. Главным было требование погашения долгов, вопрос об индексации зарплаты профсоюзами даже не ставился. Вместе с председателем обкома Владимиром Ивановичем Печининым я был на пикетировании Дома правительства в Москве наряду с представителями из 34 регионов России. Студенты Томского госуниверситета пели частушки, скандировали лозунги, веселя в целом мрачное собрание. Корреспонденты ОРТ, НТВ, ТВ-6, агентства Рейтер, немецкой телекомпании ARD снимали происходящее, брали интервью. Переговоры с вице-премьером Матвиенко и министром образования Филипповым вела делегация во главе с председателем ЦК Владимиром Яковлевым. Об итогах переговоров Яковлев высказался прямо: «Чего мы добились? На сегодняшний день мы ничего не добились». Он рекомендовал продолжить борьбу на местах. Я спросил его, почему профсоюзы ограничиваются столь минимальными требованиями, не ставя вопрос о возврате практики финансирования школ из федерального бюджета. Ведь в едином образовательном пространстве школы реализуют общий для них стандарт, а различные экономические возможности местных бюджетов выливаются в существенные различия. Кроме того, наше движение раскалывают (уже было известно, что в 23 крупных городах зарплата педагогов повышалась). Похлопав меня по плечу, земляк (Яковлев – вятский) вроде бы согласился с идеей, но ни в одном из последующих обращений профсоюзов её упоминания я не встретил.

Областная акция протеста была объявлена с 20 октября. Учителя и технические работники нашей бобинской школы приняли решение начать бессрочную забастовку единогласно. Уговаривать никого не пришлось. Казалось, наконец-то пришла политическая зрелость. По области бессрочную забастовку объявили 375 учреждений, ещё 18 – однодневную. Девять с половиной тысяч педагогов, презрев страх невыполнения программ (для многих именно этот фактор был основным в сомнениях), встали с колен. Увы, единого фронта не получилось. Коллега из дальнего района призналась, что выйти на забастовку им не позволил стыд перед односельчанами – лесорубами и колхозниками, которые не видели зарплат по 4 (четыре) года. Учителя 3-х крупнейших городов области проигнорировали акцию, так как зарплату получали вовремя.

Будучи председателем профкома, я должен был объясниться с родителями на общем собрании. Признаюсь, опасался – хватит ли аргументов для тех, кто также прозябал в бедности и бесправии, у детей которых теперь ещё отнимали возможность учиться. И тогда я вспомнил Спартака. И спросил, почему в детстве мы все без исключения сопереживаем борьбе униженных и угнетённых, даже несмотря на её обречённость, а, повзрослев, готовы защищать интересы тех, кто унижает и угнетает? Как мы сумеем воспитать граждан, которые должны создавать и жить в правовом государстве, если сами отступаем от всякой борьбы за собственные права? И меньшая ли ценность солидарность в сравнении с иными ценностями?

Мой призыв нашёл отклик в присутствующих. Одна женщина, специалист колхоза, попросила аудиторию морально поддержать учительство и доверять учителям, которые приняли такое решение. Другая родительница отметила, что важны не только знания, но и эмоциональный заряд, который педагог несёт в класс, с нетерпимым положением необходимо бороться, и она целиком на нашей стороне. Ещё одна призналась, что шла на собрание с настроем не поддерживать никаких обращений в пользу забастовки, но её переубедили, и акция учителей – за интересы всех сельчан. А когда слово взял председатель колхоза и произнёс, что колхоз с нами, это означало – мы выстояли, и большинство родителей поставили свою подпись в знак поддержки.

На следующий, второй, день забастовки мы выходили с приподнятым, боевым настроением. В коллективном обсуждении составили «Открытое письмо губернатору», передали по телефону его текст в «районку» (потом выяснилось, что напрасно). Я решил посетить редакции самых популярных областных газет. Главный редактор «Вестей» встретил по-деловому, выслушал и сразу распорядился дать 50-60 строк в пятничный номер. В «Кировской правде», внештатным корреспондентом молодёжной редакции которой я являлся, поговорил с нашим куратором, зам. главного редактора, отдал ксерокопию. Но личные связи не помогли, политика издания выражалась формулой: «Против центральной власти – что угодно, против региональной – ничего». В редакции «Вятского края» внимательно выслушали и расспросили, но сослались на обилие подобных писем (впрочем, ни одного так и не напечатали). Кроме того, передал копию письма в приёмную администрации области. Но «Вести» слово сдержали! На первой полосе под шапкой «Спасите наши школы!» обращение, в несколько смягчённом и урезанном варианте, было опубликовано.

То был седьмой день, апогей забастовки. К этому времени от простого сидения коллеги начали уставать. Вновь забеспокоились родители. У нас не было никакой информации ни от РК, ни от обкома профсоюза, никто не занимался координацией деятельности, что вело только к одному – дезорганизации забастовочного движения. Многие женщины-учительницы были сломлены отсутствием какой-либо реакции властей. И когда на девятый день прекращения работы нас в полном составе посетила районная администрация, что-то там пообещав, они с облегчением вздохнули. Забастовка была завершена.

Однако я убеждён, что не будь нашего движения (конечно, в составе гораздо более массового, всероссийского), не наступили бы относительно спокойные, в достатке, двухтысячные годы.